Спрашиваешь, как прошел этот год?

Пока все менялось быстрее, чем курс валют, я видела боль как будто бы сквозь прицел, я видела мир, где каждый по сути — труп, бежала на месте, и потеряла цель. Я шла до конца, но встала лицом к стене, и кто-то стрелял — но я до сих пор жива, и каждый инстинкт внутри оставался нем, а я не смогла найти для себя слова. А он говорит: «Давай я тебя спасу?» — как будто я воин, а он всемогущий маг.

В параллельной вселенной я — просто цветастый риф, я лежу под водой, и на теле моём — печать, ты научил меня заново искренне говорить — научи кричать. 

Дойти до грани, перейти грань, научится молчать о гранях.
Попытаться уничтожить, выбросить, выпотрошить.
Порыться в пепле.
Осознать.
Убежать. 

Всё будет плохо.

Утро в моем городе начинается с запаха сырости и жуткого холода, и дело не в температуре, а скорее во влажности: климат здесь — такой же неприкосновенный и исторический монумент, как все эти бесчисленные дворцы в объективах туристов.

Я кажусь себе занудой первого порядка — только и делаю, что жалуюсь на самочувствие. Будто не подползаю к третьему десятку, а давно одолеваю шестой. В редкие солнечные деньки, выходя с работы мне хочется бежать на одну детскую площадку на Петроградке. Достав блокнот и ручку, делая вид, что рисую качели, я смотрю на вихрем бегающих детей. Они поют песни, ругаются из-за места на каруселях, звонко смеются. В такие моменты очень хочется вернуть детство. 
 Все так же пытаюсь учиться бегать, не научившись ходить. 

[]

Май безбожно катится в июнь. Я больше не пишу в стол, не пою и не читаю залпом. В этом году я похожа на старую многоквартирку. В ней много трещин, высокий потолок с пятнами, а на стенах осыпается штукатурка. Жаль, я не в Москве живу. Тогда попала бы под программу сноса хрущевок и дело с концом.

Меня пытаются восстановить и сделать косметический ремонт, но грунтовые воды размыли основание. Было бы здорово построить что-то новое и полезное. Но разве это возможно, когда земля прогнила от длинных черных свай?